Ну, разумеется, по-настоящему так никто делать не станет!
Каллиграфия – это почти ритуал, а значит готовиться к нему надо основательно: перья, ручка-держатель, тушь, рисовая бумага, наклон стола, посадка, освещение… Всё качественное, проверенное и одобренное.
А тут – плотницкий карандаш с овальным графитовым стержнем, тетрадь в клетку, стопочка одноразовых листков для заметок, да ещё и ластик в придачу – форменное издевательство! Не хватает прикушенного кончика языка и усердного сопения, как в школе, но именно этим я сейчас и занимаюсь.
Согласен, вечером в гостинице маленького городка принято глушить беленькую, слушать бубнёж по телевизору, шлёпать картами по столу с соседом по комнате или искать иных развлечений, но на излёте командировки отчего-то сильно захотелось домой. А каллиграфические упражнения заинтересовали меня не только возможностью поправить корявенький почерк, но и красиво подписать маленький сюрприз жене. Вот и ковыряю, чем пришлось и по чём пришлось.
Не без удовольствия, между прочим, потому, что начинает получаться: линии становятся ровнее и изящнее, лопаточка грифеля стачивается равномернее, да и карандаш уже не так, как вначале, вертится в пальцах.
Он родился незаметно, почти, во всяком случае. Слегка потемнев исписанный и скомканный черновик вдруг треснул, проломившись посредине, и жёлто-чёрное пятно стало расползаться по всему листу. Бумага ожила, расправляясь и выгорая в бездонно-чёрный, но буквы стали еще чернее, и не исчезли совсем, лишь стали едва различимы на угольном остове дотлевающей записи. Спичка изогнулась в виноватом поклоне и рассыпалась на три крошечных уголька.
В прохладном вечернем воздухе зазвенел первый оттаявший комар, и хотя сумерки ещё не торопились сомкнуть свои объятия над головой в спину явно потянуло прохладой. Едкий дым безошибочно нашёл лицо, и полез в глаза, щекоча ноздри. Только бы не чихнуть!
Огонь уже вытек на рукопись, стало ярче и легче смотреть на то, над чем когда-то напряженно скрипел твой ум. Слова и предложения, минуты и дни одиночества – сгорят, станут золой до которой никому нет дела. А костёр – это красиво.
Расстояние начинаешь понимать со временем: чем дальше удаляешься от привычного интерьера, тем меньше вещей тебе нужно для жизни.
Лохматый махровый халат пылится в шкафу; на полке в кучу свалены книги и тетради с почти каллиграфическими мыслями, от одного перечитывания которых начинает тихо подташнивать.
Дорогая канцелярская мишура, дешевые слова и поступки, сильные проявления слабостей и образовательные умности, надёжные до безнадёжности — пыль и пепел сгорающей бумаги. Всё, что действительно необходимо, свободно помещается в дорожную сумку и, чем дольше живёшь, тем меньше в ней вещей.
Что такое осень? Это время.
Время года, время нашей жизни.
Временем нельзя делиться сразу и со всеми,
Так что - выживай, дружок, не кисни.
Вышло так, что я проводил тебя до вагона, пообещал беречь себя и взял с тебя такое же обещание. Возвращаясь домой по тёмной и сырой лестнице со щербатой ступенью, мне до ужаса захотелось научиться вот так же просто возвращать назад самые хорошие моменты жизни.
Просто, как поворот ключа в замке, раз – и все приятные мгновения снова с тобой. Новый друг, удачное выступление, вид над крышами домов, от которого впервые захватывает дух, искреннее поздравление с днём рождения, любимое занятие, любимый вкус. Любимая…
До чего просто, когда ты рядом, но стоит только невидимому маятнику качнуться, разводя в стороны наши пути, и о хорошем вспоминается так остро, что кажется, будто самое хорошее только что ушло насовсем. Еще пару минут назад было, и всё, нет уже, лишь время лысым одуванчиком в руке кивает вслед поезду, уносящему за собой пушинки мгновений прошлого счастья.
Размашистым почерком ветер пишет новую историю на чуть желтеющих от зноя листьях. Старается, спешит, боится мысль упустить; а листва трепещет – вот-вот порвётся пыльная зелёная тетрадь и разлетятся во все стороны обрывки ветреных черновиков.
О чём пишет? Да обо всём, что происходит вокруг. Почитаем?
“Говорил я этому воробью — “Зря ты тут чирикаешь, не слышно тебя, как ни надрывайся,” – нипочём бестолковому: нахохлился и орёт в кленовом букете над улицей. Кота кличет, несмышлёный; а вот и кот: хвост метлой распушил, к земле пригнулся – охотится. Да только где ему, холёному, за мелкой птицей угнаться?
Не зря о воробьях говорят, будто души умерших в них воплощаются – словно призрак, а не птица! Едва кот на дерево залез да на ветку ступил – как выключили певуна, незаметный стал, словно растаял в листве. Несколько шагов кошачьих – и упорхнул воробей вниз, к земле поближе, а охотник незадачливый сам песню жалобную завыл, как только увидел, куда его азарт занёс.
И наш комочек перьев ему со второго дерева подпевает во всю глотку. Ай, да дуэт!”
