Смерть товарища

День Победы... Великая Отечественная... и спето о ней, и фильмов снято, и книг написано - всего не сосчитаешь, тем более, что пишут, снимают, поют и по сей день.

С Вашего позволения, не стану повторять заезженных фраз о цене Победы, её значении и престиже; не буду заниматься развенчанием клеветы на победителей и осуждать герев новомодной УПА (не их это праздник). Мне просто хочется сказать спасибо всем тем, кто сделал эту Победу и дожил до сегодняшнего дня. Как тяжело им было тогда, знают только они, а наша задача сделать сейчас так, чтобы им стало хоть немного легче.

Если можно, пусть расскажет о тех днях очевидец:
ветеран ВОВ Иван Никитьевич Столбовский.

LeVaTi


События военных лет, про­исходившие на Белорусской земле, навсегда остались в памяти…
Гарнизон (если можно так сказать) позиции состоял из троих солдат. Отсиживались на вершине песчаного хол­мика сутками, наблюдая за противником. Ни немец нас особо не тревожил (кроме снайперов), ни мы его — глу­хая оборона, вроде бы забы­тый участок.

На рассвете одного из сентябрьских дней, продрогшие за ночь, мы похлебали принесенный ефрейтором Кузь­мой Быковым то ли густой пшенный суп, то ли жидкую кашу, похрустели сухарями.
— А это вместо компота, — объявил Кузьма и, выта­щив из рукава гимнастерки письмо, протянул его старше­му сержанту Косте Архипову:
— Держи, командир. Из родного колхоза.
— Брати-ш-ки пи-и-ишут, почти пропел Костя.
Сначала он прочел пись­мо с Быковым, потом еще раз.
Погрелись немного в лу­чах неяркого осеннего сол­нышка и стали поочередно чистить оружие. Архипов стал всматриваться на про­тивоположный берег реки, высунулся слегка из окопа. Тут и вошла в него вражеского снайпера пуля.
— Ох, — сказал негромко Архипов и сполз на дно око­па.
— Старшего сержанта ранило! — крикнул я.
Подбежал Быков и рухнул на колени возле Архипова.
— Куда тебя, Костя, куда?
— В бок.
По светлому песку дна окопа расплывалось бурое пятно крови. Быков отдернул Косте поясной ремень, рас­стегнул ему рукава и ворот гимнастерки, позвал меня. Я осторожно уложил автомат на бруствер и приблизился к раненому. Быков плавным движением выпрямил руку старшего сержанта.
— Тащи!
Я, преодолев страх перед чужой раной, сдернул с ра­неного гимнастерку и от­швырнул ее. Из распоротого пулей подрагивающего тела струей хлестала кровь. Бы­ков и я одновременно приня­лись рвать оболочки своих перевязочных пакетов и ста­ли делать перевязку. Стянув туго концы бинтов, Быков с опаской глянул на место раны.
— Течет.
— Должно перестать, — утешительно сказал я.
Мы передвинули ранено­го на сухое место, подложи­ли под голову противогаз:
— Рана пустяковая, — стараясь успокоить его, гово­рили мы. — Долежишь до ночи, перенесем на ротное КП. Фая новую перевязку сделает. В медсанбате кровь перельют.
— Течет? — спросил Ар­хипов.
— Капает только, — быс­тро ответил Быков.
— Врешь…
— Немного-немного, — вмешался я. — Попей еще.
— Кровь водой не заме­нишь,— прошептал старший сержант.
— Мерзну, — сказал оч­нувшись Архипов.
Быков распустил свою скатку, постелил шинель, уложил на нее товарища, сверху набросил его шинель.
— Потеплело?
— Трясет. Кровушки мало.
Подошел я, скинул с себя гимнастерку, оставшись в нательной рубахе. Всем этим прикрыли раненого.
Быков переложил в кар­ман раненому его партбилет и солдатскую книжку, заме­тив, что он продолжает мел­ко дрожать.
Со стороны немецкой траншеи раздались два ав­томатных выстрела. Но стре­ляли не в нашу сторону. Быков все же выглянул из окопа.
— Почему без каски? Не­медленно надеть. — четко выговорил Архипов.
Быков надел нагретую солнцем каску на пилотку.
— Умирать собирайся, а поле засевай, — сказал Ар­хипов. Потом улыбнулся, но так, что нам стало больно от этой улыбки.
Солнце, как подстрелен­ное, еле плыло по небосводу. Резиновые минуты растяги­ваются в часы, часы казались нескончаемыми, день — веч­ностью.
— Хотел я, — опять заго­ворил Архипов, — спросить после войны у немцев, что на нашей земле забыли?
— У пленных что не спро­сил, — поинтересовался Бы­ков.
— Пленный тебя боится. Душу не раскроет. Говорить на равных надо.
— Спросим! — сказал Быков.
Мы с нетерпением ждали темноты, завидно подготови­ли носилки из связанных шинелей, дождавшись вечер­них сумерек, понесли товари­ща по топям, но до КП не донесли живым…
Много я видел смертель­но раненых товарищей. Но меня до глубины души пора­зило другое: знал человек, что умирает. Знал, что обескров­ленный не перенесет длинно­го дня, а если и перенесет, не выдержит ночного пути через топь. А все же вел себя так, будто собирался еще долго шагать по земле в строю с товарищами.


levati.name © 2005-2019