Плата за мир: По-своему

По-своему
По-своему

Предопределённость и безрассудство: чей верх? Предыдущую главу читайте здесь.

Глава 13. По-своему

Уже на бегу стало ясно, что одежда для пробежки почти подходит, а вот гостевые тапки Мироныча стоило бы переобуть. Я стряхнул их и прибавил в скорости босиком. Лёгкие полностью залил зябкий осенний воздух, но холода не ощущалось: короткий вдох носом и медленный выдох ртом позволяли не снижать темпа, и не сбивать дыхание.

Сквозь солнечные блики на разноцветной листве вдруг проступила странная картина из чужого прошлого: в поле на излёте конной погони лицом к лицу встретились два бойца.

Взмыленные кони прихрапывая грызут удила, на кольчужных кольцах тускло поблёскивают капли солнца, а над всадниками едва заметной дымкой вьётся пар. Миг — и быть сече, ярой да скорой.

И в этот момент я влетел лицом в паутину. Видение исчезло, под пяткой вязко чавкнуло, и я ускорился.

До ближайших домов посёлка оставалось не более двухсот метров, когда впереди показались две фигуры — мужская и женская, в иванкиной одежде. Они шли держась за руки и в какой-то момент иванкин силуэт дёрнулся в сторону, но мужчина поймал кисть руки. И взял её на милицейский залом.

Чемеризов! Вот же, неймётся Егорке; ну, да не пеняй теперь — сам нарвался.

Я стянул через голову свитер, намотал его на левую руку и через несколько метров догнал парочку. Захватив левой чемеризовскую шею, я выждал долю секунды, пока подбородок рефлекторно пошёл вниз. А потом кулаком правой врезал сверху вниз около основания черепа. Хруста не было, но тело послушно осело, увлекая Иванку за собой.

Разжимая пальцы рук бывшего мента и освобождая руку Иванки, я крепко обнял её. Ивушка тихонько всхлипнула и вдруг громко, по-девчачьи, разревелась. Только теперь пришли запоздалые ощущения: холод сентябрьской тропы под ногами; саднящие содранные в кровь пальцы рук; тремор во всем теле и какая-то пустота.

— Откуда ты здесь так скоро? Почему босиком? Как узнал без телефона-то?

— Услышал, увидел — не важно. Важно, что успел.

— Егор меня караулил возле опушки леса. Видел нас вчера вдвоём, о тебе спрашивал. Угрожал…

— Успокойся, моя хорошая. Он тебя больше не тронет. Даже если жив остался.

— Ты что, его убил?

Обернувшись к Чемеризову я увидел его неестественную позу, и чуть было не подтвердил иванкин диагноз. Но, положив руку на шею, нащупал пульс.

— Живой он, сама посмотри. Хотя, если не помочь — не надолго, задохнуться может. Давай я его положу ровно, чтобы раньше времени не зажмурился, а ты в больницу звони. Вместе сдадим.

— Нет, Никита. Ты уже с одним хлебнул — давай я сама. Скажу, что нашла в лесу. Возвращайся в дом к Миронычу и жди меня там.

— Ладно, как скажешь. Выровняю страдальца — и к Миронычу.

Стараясь не свернуть шею Чемеризову, я подтянул за подмышки бывшего старшего сержанта под дерево, и вдруг заметил у него в наплечной кобуре табельный пистолет. Выходит, или сержант не бывший, или пистолет у него не один.


Пошатываясь и спотыкаясь я брёл уже больше получаса, и только теперь добрался до своих тапок. Один из них торчал в кусте громадного лопуха, а второй мирно плавал в небольшой луже тракторной колеи. Сознание немного туманилось, мышцы после перегрузки гудели. А недавние переломы ныли так, будто погода вот-вот должна была поменяться на совсем другую.

Домика Мироныча не было видно ещё добрых пятнадцать минут. Наконец мелькнула знакомая крыша, а чуть позже он вынырнул целиком.

Дверь открылась, вышел Андрей, схватил меня за рукав и молча поволок от дома в сторону котельной.

— Куда?, — безразлично выдохнул я.

— В баню, — так же кратко ответил Мироныч.

Баня обнаружилась сразу за садом. Неприметный пятистенок с трёх сторон закрывали перголы, увитые ярко красными плетьми дикого винограда. В остальном же, это была обычная бревенчатая изба, заботливо натопленная внутри. Теперь стало понятно, для чего на зиму заготавливалось столько дров.

— Давай в парную, — почти приказал мне Андрей. — Одежду — в корзину у входа.

Ополоснувшись в предбаннике, я залез на верхний полок и затих. Тело потихоньку оттаивало от прогулки по холодному лесу. А ранки да ссадины наливаясь кровью, пульсировали всё чувствительнее.

Немного погодя пришёл Мироныч, и, когда он повернулся спиной, я увидел розовый древовидный шрам, который начинался на правом плече и уходил вниз к бедру.

Андрей почувствовал мой взгляд и, не оборачиваясь, сказал:
— Молния-молния, Никита. Тут люди не приврали. Это она на память такие фото на теле оставляет.

— Больно было?, — вырвалось у меня.

— Сначала — не помню, а очнулся, как будто в кипятке поплавал. Кроме этого ничего не хочешь спросить? Или рассказать?

— Хочу. У Чемеризова табельный «макаров» при себе нашёлся. Выходит, он ещё в органах?

— Пока ещё. Лейтенант Гонта его заявлению ход только сегодня даст.

— Уже нет. В неотложке Егорка, если довезут. А потому — в органах на всё время больничного.

— Я смотрю, не плывётся тебе по течению. И подождать невтерпёж, и накуролесить — мёдом не корми. Ты зачем его угостил?

— Андрей Мироныч, да как же стерпишь-то? Мало того, что он в меня палил, так ещё и Иванку в заложники взять пытался. Пришлось… Не пойму, вот, зачем Чемеризов спёр иванкин ствол и из него в меня стрелял, если свой в кобуре?

— Чтобы Иванку первым делом по допросам потаскали. Если засветить «забытый» пистолет вместо своего — двух зайцев можно убить, причём одного в прямом смысле. Егорюшко-то наше к Иванне позавчера клеиться пытался, она отшила. Вот злобу и выместил.

— Ну, красивой-то девушке как не поулыбаться? А мстить, что не по сердцу — подло. Мало я ему…

— Ещё чуть-чуть, и я бы тебе уже пути отступления готовил. А пока — не горюй, выживет.
Нам не до него сейчас, своих дел хватит. Кстати, «люгер» Сергея уже у меня, кажется, даже с чемеризовскими пальчиками. Так что, вряд ли Егорка, опамятовавшись, начнёт правду искать. Ещё вопросы есть?

— Есть, конечно. Ты для чего мой мобильник сломал? Киянкой в тисках.

— О чём ты? — прищурился Андрей.

— На двери ж насечек нет, а на губках тисков в гараже — есть. Зачем такая грубая подделка под несчастный случай?

— Вот же ж, ёжик!, — второй раз с нашей встречи Андрей Мироныч с неподдельным изумлением посмотрел на меня. — Ты, ведь, на него только мельком глянул, я-то думал — поверишь. Что ж, молодец, наблюдательность в порядке. Извини, перестраховался, чтобы тебе родители настрой учиться не сбили.

— Не стыдно? Он мне нравился. Ладно, новый куплю, не в этом суть. Выходит, ты мной вертишь по своему разумению и для своих целей. И как тебе верить-то после этого?

— А ты и не верь, Никит. Собирай факты, сопоставляй и сомневайся — думай одним словом. Это первое, что человеку в жизни надо.

Думай, как же… У меня, порой, ум за разум заходит из-за ваших фактов. Простые, вроде, а кипит голова. Кто кому врёт, кто о чём умалчивает — разберись, поди.


— Вот скажи мне начистоту, Андрей, есть ли во всей этой истории хоть что-то настоящее?

Мироныч нахмурился и, помолчав, сказал:
— Как не быть? Есть. Любовь настоящая есть, дружба и попытка наивная твой рок поправить. Невдомёк тебе, бродяга, что может сделать отец или мать для ребёнка, если больше надеяться не на кого. Ну, да ничего, будет шанс это на себе прочувствовать. А что ты видел, пока к Иванне бежал?

— Да ну, морок какой-то, вроде фильма исторического о поединке конников после погони… и то, паутиной в нос всё быстро закончилось.

— Конники в доспехе были? С твоей стороны мужик в кольчуге на рубаху с синей вышивкой по подолу? А напротив него на вороном коне воин, чуб волной из-под шлема?

— Да, откуда … это-то тебе известно?

— Что материться не стал — хвалю. Вижу, как хотелось выразиться, но сдержался. А про морок — тоже верно подметил, вот только ты сам в него снова провалился. Про Навь не забыл?

— Забудешь тут…

— Вот. Это сродни Нави, только более личое пространство. Память Рода. У детей маленьких не сразу закрывается; а бывает, что и у взрослых открытым остаётся.
Слышал, малыши, как только говорить начинают, иногда рассказывают родителям что-то из другой жизни? И, чаще всего, родители это как детскую фантазию трактуют.

— Я и сам рассказывал, а мама одёргивала: «Врать не хорошо!» Но ты как это увидел-то? Ты ж мне и не родня?

— Приглядываю я за тобой, после того, как ты в Навь гуданул, вот и увидел бойцов-то. Не приметить сложно — очень уж колоритные были… Тот, что в рубахе с синей вышивкой — ты.

— Как это?, — опешил я.

— Натурально, твоё тело только в прошлой жизни. Правда, перед самым её завершением. Того боя ты не выиграл. И хорошо, что прервал видение — настроя боевого не растерял. Бежалось легко?

— Ещё бы, ногами земли не касался, пёр, аж дух захватывало!

— Дышать тяжко было? Ну, зато ясно, как ты шесть километров за полторы минуты осилил, причём почти не запыхался.

— Иди ты!

— Сам иди, померяй шагами. Понимаешь, наш мир неоднороден, есть в нём точки свёртки пространства — червоточины, если попроще. Ты, как за Иванкой побежал, мгновенно испарился, будто и не было тебя здесь. Так случается, когда в червоточину входишь. Осталось только научить ориентироваться в выходах. Хоть твоё подсознание тебя и так по адресу вытолкнуло, но плавать и барахтаться — не одно и то же.
Мы-то с тобой на одной волне, но такой твой прорыв серьёзно ускоряет наши занятия, хотя наших с тобой бесед и не отменяет. Просто сделает их более предметными и насыщенными.

— Хорошо. С чего начнём?

— Сперва тело в порядок приведём, а после душой займёмся. Ты, хоть пока и не сорвался, всё по краю бегаешь — пора тебе истинную цену своим делам знать. Тогда проку от них больше будет. Вот мы, для начала, в больничку на проведки и сходим.

— Не к Чемеризову ли?

— Что струсил, мститель?, — рассмеялся Мироныч. — Нет, пора нам Вадика проведать. Сейчас я тебя своей мазью на дёгте берёзовом с прополисом натру — ссадины твои успокоим. А потом поедим — и поедем. Подвезёшь прежнего хозяина на своём новом скакуне? Я и шлем ещё один нашёл. Танкистский, но крепкий.

Откажи такому, попробуй.

Продолжение следует…


levati.name © 2005-2020